(812) 575-25-66 | skifiabook@mail.ru
   


Жанр книги (теги):   ►  Классическая и современная проза   
Поваренная книга битника

Рыжов И.
Поваренная книга битника

Издательство:Скифия
Город, год:Санкт-Петербург, 2011
ISBN:978-5-903463-63-3
Формат:Стандартный книжный
Тип переплета:Мягкая обложка
Количество страниц:188 стр.
Тираж:300 экз.
Возрастная категория:18+
Цена: 300 руб. книжный интернет магазин спб




Тексты Рыжова - это не только летопись бытия его литературного героя, но и отражение многих пластов петербургской культуры, героем андеграундной части которой он был несколько десятилетий.

"Поваренная книга битника" продолжает знакомить читателя с литературным наследием Игоря Рыжова - поэта, маргинала, яркого представителя питерской неформальной культуры. Соединение литературных традиций ленинградского андеграунда и "петербургского стиля" - отличительная черта прозы и стихов Рыжова. Творчество И.Рыжова охватывает примерно двадцать пять лет - с конца 1980-х до его смерти в 2010 году. В 2010 году издательство

"Скифия" выпустило первую книгу автора - "Питерский битник", посвященную славному племени ленинградского "Сайгона".

 

Вступительное слово

Большое видится на расстоянии...

Игорь Рыжов частенько повторял эти слова, цитируя одну из своих многочисленных тещ, как он добавлял, самую любимую. Игорь Рыжов: битник, сайгоновский поэт, алкоголик, незаконченный романтик, маргинал, «золотой голос Треугольника», клоун без зала, циник, лирик...

Слишком много слов. Вообще, трудно писать о поэзии человека, не считавшего себя поэтом. Как друг, я, наверное, чересчур предвзята, а как жена, слишком снисходительна. «В Начале было Слово... И судя по всему, нецензурное» (И. Р.)

Откуда вышел Рыжов, где было его Начало? Да все там же. «Ленинградские дворы... Фабричные районы — задворки открыточного Невского, изнанка блестящего эстрадного пиджака, пропахшего потом и видимая только за кулисами. Сколько песен и стихов вышло отсюда, и сколько еще выйдет, с каждым поколением, открывая только ему ведомую романтику родного микрорайона, который и ближе, и лучше, и уж совсем не сравнится с тем, что через улицу и далее до хлебозавода!..». У Рыжова на всю жизнь сохранился детски ясный взгляд на мир, наивность, но без нарочитости. Солнце, оттого, что иногда вдруг заглядывает в выгребную яму, не перестает от этого быть Солнцем. Конечно, если это действительно Солнце, а не фонарик, упавший в дерьмо.
Разгадать бы Ночь, как ребус, прицепить медаль на бантик.

Незаполненный троллейбус, незаконченный романтик.
Дома — сыр и чашка кофе, дома — все, чем жив сегодня,
Звезд рассыпанные крохи, светел был пирог Господень.
Два шага до горизонта, манит кто-то, умоляет,
Я не вижу — вот позор-то! Я ее лишь представляю!
Лодка в небе, землю клонит, лодка в небе, лодка в небе.
Я б уплыл бы, да догонит: «С кем бы? Как бы?»,
                     — просто, с ней бы…

Стихи он писал всегда. На запотевшем стекле троллейбуса, в школьных тетрадях, на пустых пачках сигарет, на полях газет, пьяный, трезвый — писал и категорически отрицал себя как Поэта. «Дышу я просто так, иначе не умею». Для поэтов стихи — средство самовыражения, интимного диалога с Богом, для него — физиологическая потребность, голод, утолить который можно, лишь выплеснув его наружу.

Обычное естество, такое же, как пищеварение или Любовь.

Уменье связывать слова сродни умению вязать носки, допустим,
Немного лирики, немного грусти и вот уж сердце льется из руки.
И так кружится голова, а дальше — полное затменье,
Искусство ль это? Нет, едва ль, скорее, чувствовать уменье...

Лирика Рыжова очень нежная и светлая, и если он иронизирует, то исключительно над самим собой. «...Ты знаешь, с какого-то времени, мне стало проще думать образами. Я их, включая обстоятельства, вовлекаю в стихотворную форму. Прикидываться художником гораздо проще, чем им быть на самом деле. Стеб, если хочешь, всего лишь сублимация естественного посыла души, в условиях невостребованности, в никуда, порождающая, порой гипертрофированные формы. Я не отпущу свое сознание, пусть льется...».

Обыкновение разлуки, как дней осенних перебор,
А солнце, предвкушая муки, садится жопой на Собор.

Закат согреет лишь поэта своей предсмертной красотой,
Как, догорая, сигарета в руке любимой и простой.

Из тех, что по ночам не снятся, и не мерещатся в окне,
Я — не Поэт, и преклоняться мне не пристало перед ней.

Мне хочется лишь эти пальцы в своей ладони сжать сейчас,
Пускай безумные страдальцы стихи слагают сгоряча,

И мечутся в ночи весною, барахтаясь в обрывках слов,
Чтоб одиночество, родное, в них образ зыбкий обрело.

Мне хочется Тепла живого! Крови горячей! Кожи соль:
Того, пред чем бессильно слово: Руки любимой и простой

Лишь ощутить Прикосновенье...., а дальше —
                    пусть идет, как есть,
Разлуки, пусть, обыкновенье вернется — я уже не здесь!....

Когда заканчивается подражание (а оно необходимо!), то начинается искусство или же просто, «свое». Стихи Рыжова не академичны, стиль и рифма танцуют, здесь есть постоянное движение как в превращениях Алисы в Стране Чудес: туда, обратно и — все-таки, — опять туда. Стремление к порядку — пусть даже стихотворному, всегда влечет за собой насилие, боль, смерть. Запущенность — естественное положение вещей, органичное самой природе.

С недосыпу, с недосыпу
Все, как в дымке колыбельной.
Снег устало зерна сыпал,
Словно сеятель похмельный.

Войлок ассоциативный
С головою съел березку.
Злой и даже не противный
Постовой на перекрестке.

Люди медленны как рыбы,
Всем — куда-то, мне — откуда.
Слез заветные порывы,
Выгнала с утра, паскуда.

Об органике стихов Рыжова и его лексике хочется поговорить особо. «В самой фразе “Художник (поэт, артист, музыкант и т.д.) должен все пропускать через себя” есть нечто физиологическое, сродни приему пищи». Рыжова уже успели обвинить и в порнографии, и чуть ли не в эксгибиционизме — публичном выставлении на показ той части интимной жизни, о которой часто стесняются не то что писать, но и упоминать.

Что тут сказать? Показной цинизм Рыжова есть не что иное, как переходная стадия «лирика».. «Лица всех, кого когда-то любил, начинают сливаться в одно большое лирическое пятно, и оттуда выход лишь один — в цинизм».

Можно быть отвратительно пошлым, не произнеся ни единого непечатного слова. Если кому-то не нравится, как Рыжов использует слова, это, видимо, те, кто по жизни не встречался с сильными чувствами, которые описать можно только сильными словами. Совершенно очевидно, объяснимо и предсказуемо, что у таких людей отношение к Слову как у дошколят к соитию: «непонятно, чего это папа с мамой друг по другу ползают». И не объяснить им, недозревшим, что внутри секса бывает Любовь — и это одно, а бывает и без нее — и это совсем другое. Они просто не отличают!

Грань, в данном случае, определена внутренней культурой и рамками общественной дозволенности. Культура — это взаимообразующий элемент, который может разные слои общества хотя бы пару минут заставить поговорить на языке, одинаково понятном ритору и оппоненту. Тогда, может, не нужно будет везде искать порнуху, как та гимназистка, что «краснела при слове “омнибус”, потому что оно похоже на “обнимусь”».

За границами души всегда начинается чья-нибудь другая. Наше дело — лишь ощутить ее как гармонию, или отвергнуть, переступая через себя или собеседника.

Если в ХIХ веке в русском обществе процветала фальшивая мораль, то нынешнее общество предлагает нам фальшивую аморальность. Окружающая культура формирует художника, и он уходит в дешевую попсу. Рыжов выбрал свой путь. «Все, чего я добился как личность — это, сначала, полное неприятие системы, потом параллельность, а потом — борьба. Я выиграл, на свою голову».

Порок же изначально притягателен, хотя бы как некое прикосновение к запретному: можно плод-то и не есть (вроде как и чистенький), а рядышком побыть, радуясь, что у самого такого нету. Рыжов в своих «стишатах для отврата» (как он их называл) веселится от души, и приятно, когда кто-то это понимает!

Принимать же созданный им образ «сексуального» героя за него самого — сугубо неверно! Тут Рыжов скоморох, а отнюдь не сексуальный извращенец.

Тогда Художником зовешься ты,
Коль завтрашнее видишь во вчерашнем.
И ловишь отголоски Красоты
Во всем, что омерзительно и страшно.

Хотя ни сам Рыжов, ни его стихи не нуждаются ни в защите, ни в оправдании. Время само все расставит на свои места. «Потом всех нас рассудят, и тех, и меня, грешного. А уж за кем геморроев больше — не нам судить».

Самой большой любовью Рыжова, изначальной, был и оставался Его Город. «Мое сердце со штырьком Петропавловки». Не тот город-герой Ленинград-Петербург-Петроградище, который был раньше или существует до сих пор, а его собственный ГОРОД, — с площадями, проспектами, домами, улицами и переулками, с его персонажами. И теперь уже не Рыжов живет в городе, это сам Город живет в нем. Большое видится на расстоянии, и чем дальше, тем больше оно заполняет тебя изнутри. Тем самым делается ближе, становится тобой.

...каждому по делам, да поделом сто крат —
Только не помни зла, только не жди наград.
И все, что есть вокруг, в твой полетит огонь:
Это когда-то, вдруг, произойдет с тобой.

Александра Ширяева

 

Вместо введения или несколько слов о нонконформизме как образе жизни

Самая неблагодарная, да и глупая, по сути, работа рассказывать читателю, что и почему хотел сказать автор в своих текстах, а уж тем более оценивать его наследие. В то же время для удобства читателя, необходимо дать небольшой комментарий по поводу того культурного контекста, в котором жил и видел себя сам И. Рыжов.

Тексты Рыжова — это не только летопись бытия его литературного героя, но и отражение многих пластов петербургской культуры, героем андеграундной части которой он был несколько десятилетий. Стиль его текстов во многом основан на тонком сочетании осмысления русского авангарда и постмодернизма. Интерес к творчеству Д. Хармса и К. Вагинова сочетаются с любовью к С. Соколову и Конфуцию. От авангарда — поиск выразительных форм, интерес к городскому фольклору. От постмодернизма — ирония, интертекстуальность, свободное сочетание различных контекстов, разрывы и складки в теле текста. Свобода интерпретации дает читателю свободу контекстуализации смыслов, а автору возможность создавать много-адресные произведения. «Читатель должен быть или сверх— искушенным, или не искушенным вовсе», — писал Ж. Деррида. Читатель, столкнувшийся с текстами Рыжова, наверное, должен быть и первым и вторым одновременно — кто-то видит в них панковский плевок мата и грязи в лицо аудитории, кто-то вообще не литературу и не поэзию, а кто-то отметит тонкую работу со словом и полюбуется точностью смыслов и образов. Парадокс, но правы и первые и вторые и третьи. Мир героев Рыжова — неоднозначен и сложен, это мир маргиналов и интеллектуалов, битников и гопников, а эпатаж во многом связан с желанием быть услышанным, привлечь внимание к себе.

В мифопоэтической, символической форме в текстах присутствует осмысление многих болевых точек и ценностей целого поколения. Нонконформизм Рыжова был основан не на протесте, а, как и для многих ленинградцев-петербуржцев на уходе во «внутренний духовный андеграунд», через создание художественными средствами «параллельного неба». Не случайно ряд исследователей отмечают, что художественная жизнь Петербурга более семейна — художники, музыканты, актеры, околохудожественная публика собираются, встречаются в одних и тех же местах, а разнообразные пласты художественно-интеллектуальной жизни имеют множество точек соприкосновения и связей. То же пишет и А. Троицкий, рассматривая особенности становления ленинградской рок— музыки: как в большой деревне там есть места, где каждый может увидеть каждого. В Петербурге исторически андеграунд имел концентрированные в пространстве формы. Сквоты, дворы, набережные, кафе становятся местом, где «знакомые встречали знакомых»: от «Сайгона» до «Эльфа», от «Треугольника» до «Росаны». Пространство в этих топохронах важнее времени, которое, казалось, текло и течет по собственным неофициальным законам, а не по официальным декретам. Здесь появляются свои герои, образцы для подражания, рождаются легенды, а байки приобретают особое значение. Это стало частью современной петербургской культуры. Рыжов (иногда «Боно» или «U2») не случайно делает Питер одним из ключевых героев своих текстов. Для него было органично воспринимать себя как часть этого мифа: как «художника поведения», «интеллектуала-алкоголика», сайгоновского завсегдатая, «ленинградского битника», «короля Треугольника». Так же воспринимали его и многие окружающие.

Будучи истинным питерским интеллигентом, человеком высоко и разносторонне образованным, он сумел построить свою вселенную, основанную на осознании свободы как главной категории человеческого бытия, мир, параллельный официальной реальности. В своих текстах он смотрит на знаки обыденного мира, на пошлость и фальшивую мещанскую мораль с искренним удивлением и жесткой иронией, это заметки инопланетянина, попавшего на другую планету. Поэтому так ласково он писал о тех, кто обладал тем же чувством свободы, способностью удивляться мелочам, как он сам; поэтому предъявляемые автору обвинения в порнографии выглядят как-то несуразно.

Там, где есть культура, обязательно существует целый набор запретов и ограничений, механизм подавления: искусство в таком контексте воспринимается как особая степень свободы, а маргинальность иногда прочитывается как путь к свободе. Ж. Лакан в работе «Ниспровержение субъекта и диалектика желания в бессознательном у Фрейда» подчеркивал сходство механизмов защиты от травмы с поэтическими тропами, определяющими режим деятельности бессознательного. Так «поэтические тропы» Рыжова — это способ снятия травмы культуры, через построение собственной вселенной... в которой тоже есть боль и экзистенциональная тоска, абстинентный синдром и смерть, но есть и свобода от пошлости и нормативного давления общества.

Анна Демшина,

кандидат культурологии

 

Вы можете ознакомиться с отрывком из книги, скачав бесплатно ознакомительную электронную версию:




Похожие книги на нашем сайте (разделенные по жанрам):

купить книги интернет магазин петербург ►   Классическая и современная проза   


С этой книгой обычно покупают:

Поздний завтрак

Даниил Гражданкин
Поздний завтрак

Рисунки, тексты и прочее. Глоток воздуха на обочине от петербургских маргиналов, рыцарей звуков, пера и видеоинсталяций.

Цена: 90
Игорь Рыжов. Питерский битник

Рыжов И.
Игорь Рыжов. Питерский битник

Книгу заметок, стихов и наблюдений «Питерский битник» можно рассматривать как своего рода печатный памятник славному племени ленинградского «Сайгона» 80-х годов.

Цена: 300

все книги


Это интересно:


Наши авторы: Кот Басё. "Обожаю дерзить и кусаться, прятаться в старый плед"

Наши авторы: Кот Басё. "Обожаю дерзить и кусаться, прятаться в старый плед"

Уход от привычной строфики во многих произведениях Кота Басё накладывает определенные требования — читатель тоже должен чувствовать ритм. Автор разрешает читателю остановиться только там, где она сама того захочет.

Подробнее

Наши книги: Юрий Темирканов. Монолог

Наши книги: Юрий Темирканов. Монолог

Представляем отрывок из книги о советском, российском симфоническом дирижёре, педагоге, Народном артисте СССР, лауреате двух Государственных премий, полном кавалере ордена «За заслуги перед Отечеством» Юрии Темирканове.

Подробнее

читать весь издательский блог



Библиотека текстов поэзии и прозы:


Наталья Тованчева: БЕРЛУСКОНИ

Наталья Тованчева: БЕРЛУСКОНИ

Наталья Григорьевна Тованчева — академик Международной академии телевидения и радио, заслуженный журналист Кубани, директор ГТРК «Кубань», обладатель орденов «Звезда мецената» и «Слава нации». Автор книг «Очень всякая жизнь» и «Бес тебя»

Подробнее

Юрий Со: СТИХИ ЧЕЛОВЕКА

Юрий Со: СТИХИ ЧЕЛОВЕКА

Юрий Со живет и работает в Санкт-Петербурге. Хорошо известен на сетевых поэтических ресурсах. «Стихи человека» — первый сборник автора. Объектом внимания является все, что беспокоит современного человека в этом удивительном мире.

Подробнее

в меню всей библиотеки текстов